You are viewing [info]captain_zzz's journal

Previous 10

May. 12th, 2012

небо

был в Севастополе 1 мая

На мобилочке куча снимков из майской поездки. Может, и разберу на выходных.


Apr. 25th, 2012

небо

bric-à-brac # 10

Десятый номер журнала «Брик-а-брак». Нежданно-негаданно!

Apr. 18th, 2012

небо

Космогон по-японски



Наткнувшись во френд-ленте на пост [info]addicted_tolove, не смог пройти мимо. В результате посмотрел нечто, что могло бы быть «Фонтаном» Даррена Аронофски, будь Аронофски японцем (со всеми ютубовыми коннотациями данной национальности). Кино, снятое неким Хитощи Мацумото, называется «Символ» (Shinboru) и представляет собой этюд из — представим, что такой есть — учебника «Введение в философию для школьников». Как объяснить поколению кидов, кидалтов иже с ними простую истину: каждый шаг человека всегда приводит к определённым последствиям разной значительности и величины, сливающимся в итоге в единый поток жизни? Как-как — на пальцах. А лучше на пиписьках. На них, андрогинно-аккуратненьких, и завязан сюжет, в котором шизоидальный японец в цветной пижаме нажимает на загадошные бугорки-пыпочки в стерильно-белой комнате без окон без дверей, удивительно гадко пожирает суши и думает, как бы выбраться наружу, пока на него со всех сторон сыплются бансаи, вазы, вантузы, лежаки, журналы, соки, воды и даже негры. Где-то там, в параллельной — нормальной? — вселенной отважный мексиканский рестлер по прозвищу «Человек-улитка» выходит на ринг, чтобы драться ради наивного и преданного сынишки не на жизнь, а на смерть. В конце концов истории смыкаются самым неожиданным образом, гремят трубы прозрения, летят перья вознесения, текут слёзы понимания у зрителей: так вот оно как! Впрочем, пускай философскими подтекстами занимаются те, кому невтерпёж. А я вот получил лишнее подтверждение своей давней навязчивой теореме, согласно которой нашим миром управляет неадекватный японец в пижаме. ЧИТД.

Apr. 16th, 2012

небо

офисные абстракции

Чтобы сопроводить текст для проекта "Заблуждение", походил по офису с мобилочкой. Вот что получилось.



смотреть )

Apr. 15th, 2012

небо

Пасхальный ход

Не только отстоял молебен, но и отходил. Начал в полчетвёртого от Новых Черёмушек до Октябрьской на метро, от Октябрьской до Новокузнецкой, от Новокузнецкой до Романова переулка, церковь Знамения иконы Божьей Матери, оттуда до метро Ленинский проспект, а там снова до Новых Черёмушек. Вернулся в 7 утра.
Христос воскресе!



5 A.M. - 7 A.M. )

Apr. 10th, 2012

чарли

верхом на Slonе

Надя попросила Сашу, и Саша проводил нас на крышу «Октября», где живёт Slon и располагается целый «Большой город». Не Москва, а коробка конфет в золотых-серебряных шуршащих фантиках.



Slonовья холка )

Apr. 5th, 2012

небо

Странники Сокурова

Досмотрел «Александру».


Кажется, Ева из «Молоха», Странник из «Русского ковчега», Маврикий из «Фауста» и Александра — вариации одного архетипического для Сокурова героя: путешественника, чуждого среде, в которой очутился, но с горячим и пристальным, настойчивым вниманием наблюдающего за тем, чем этот странный космос дышит, как устроен, где в нём что расположено. «Зачем тебе всё это знать?» — спрашивает внук, подводя свою бабку к солдатам, которые чистят автоматы. «Мне это важно», — раздражительно отвечает старуха Александра. Почему важно? Что так мучительно необходимо познать пришлецу — а у них, странников, стать, кровь, порода! — в инородном для него месте?
«Чем занимается твой внук?» — спрашивает Александру торговка и получает немедленный, единственно возможный ответ: «Не знаю».
Странники Сокурова петляют по многомерным лабиринтам Эрмитажа, запутанным галереям горного замка, где спасаются от мира фашистские бастарды, улочкам немецкого городка, чьи стены гложет монохромный древний лес, или хлипким мосткам военного лагеря, трепыхающегося от горячего ветра и шевелящейся в душном воздухе саранчи.
Принимают или не принимают местной традиции, юстиции, гравитации. Остаются, уходят или погибают. Но неизменно чувствуют свою неприкаянность и чуждость раскинувшемуся перед глазами миру. Чуть искривлённому, со смещённым цветовым спектром. Нездешнему.
Вот эта-то сквозная нота — нота, в которой звучит острая необходимость понять и невозможность понимания, стремление сродниться и сиротливая неприкаянность, — меня и пронзает в фильмах Сокурова.

Mar. 31st, 2012

небо

фотопамять

Что оставил, что приобрёл, что не потеряю.



ближе )

Mar. 27th, 2012

небо

Чехов без брекетов


Ноздря в ноздрю с Федей Ермошиным [info]fedor_ermoshin дочитали биографию Чехова. Ту самую, Дональда Рейфилда. И хотя копья по этому поводу уже давно сломлены и спокойно покрываются ржавчиной мира и равнодушия, напишу-ка.
Прежде всего, о русском языке. В нём есть один существенный недостаток: недостаток артиклей. Не устаю завидовать народам, в чьём писательском инструментарии лежит этот миниатюрный, но точный и удобный ярлычок.
Книга Рейфилда называется: Anton Chekhov. A Life. И для меня её необходимость объясняется вот этим самым неопределённым артиклем перед словом «жизнь».
Русское ухо, воспринимай оно английские речевые тонкости, наверняка резануло бы такое заглавие. Ну как же A Life? Это же Чехов! The Life — уникальная, особая, определённая годами исследований. С исправительными брекетами, скрученными из репутации, спаянными на традициях и хрестоматийных образах. Выправить прикус, выпрямить, выбелить зубы, положить челюсть в стерильный стаканчик, а стакан — на полочку в пантеоне. Старая история, скучная история.
По большому счёту, вся дискуссия вокруг книги Рейфилда сводится к тому, прилично ли публиковать воспоминания Чехова о том, как он «тараканил» японку в борделе (тараканить — глагол, курсировавший между письмами братьев Чеховых с завидной регулярностью).
Мне-то кажется так: дело тут не совсем в приличности или морали. Как человек, поставивший себе убийственно точный диагноз и сделавший всё для того, чтобы после его смерти семья смогла сводить концы с концами, как человеческая «собака», отправившаяся тихо умирать за границу, чтобы не тревожить своей смертью родных, Чехов знал цену своей жизни. Знал, чего хотел. И ничего не делал спустя рукава. Так что предположить, будто Чехов случайно хранил всю свою переписку (целый скрупулёзно упорядоченный архив!), не зная, какая судьба её ожидает, — невозможно. Он не уничтожил даже письма Левитана, перед смертью попросившего друга об этом. Чехов щедро правил свои ранние рассказы, письма же, в отличие от сестры, сохранял нетронутыми.
Впрочем, дело даже не в этом.
А в том, что биография Рейфилда делает огромный шаг к Чехову-человеку, наделённому суммой достоинств и недостатков, которые, тем не менее, не спрессовываются в монолитное бронзовое число, в портрет с пенсне, бородкой и тросточкой. И — при этом — лишь усиливают уважение к писателю, выдавливавшему из себя по капле — ну да, раба в том числе, но и — «смолу» творчества.
Не буду отрицать изрядного сладострастия Рейфилда, его тяги к амурной подоплёке своего героя. Но чтобы «моё имя и я» (первый вариант названия «Скучной истории») снова слились в одного человека, чтобы хотя бы подчистить патину кажимости и хорошенько треснуть монумент молотком, чтобы в трещине-ране увидеть живое, жившее когда-то, а теперь окостеневшее, — нужен наглец. Любопытный, позволяющий себе панибратское отношение хам. Вуайерист, маргинал, любитель замочных скважин.
Рейфилдовская биография противопоказана литературе с прочным иерархическим скелетом, где каждому позвонку отведено своё порядковое место. Но в том-то и дело, что русская литература — вслед за страной — уже сломала свой хребет. Идеология сильной страны, единой страны мертва, и любое её приложение к жизни будет оборачиваться гниением или нервными смешками, как если посадить труп во главу семейного стола и ждать от него заздравного тоста.
Никто не укажет, как нам жить, не даст в руки всеобщую азбуку, где первая буква всегда аз, а вторая непременно буки. Анархия, назревающая повсюду, требует от нас придумывать свой алфавит, свой язык — подходящий для разговора в автобусе и за университетской кафедрой и в то же время сохраняющий свой акцент, идиостиль, характерный прикус в неповторимой целостности.
Без штампованных брекетов.
Если уж совсем напрямую, Чехов заслуживает такой биографии, как никто другой.

Mar. 16th, 2012

небо

ничьи снимки


(обнаружен в кипе снимков фотосессии героев одного из проектов "Перца"; ненамеренность делает его фактически ничейным; ну как фольклор - без автора)

и ещё один )

Previous 10